Запах камыша

Мы сидим с Ирмой у самого окна, и я слушаю о Римгаудай — родном городке Ирмы. Таком маленьком, что единственная его асфальтированная дорога — это только кусок автострады, стремительно уходящей сквозь городок дальше, за пределы Каунасского района. И тянутся по обеим ее сторонам тихие дворы, заросшие густой нескошенной травой, низкими разлапистыми яблонями и огромными старыми липами. Каждое утро небольшой, пыльный, по-раннему пустой пригородный автобус из Римгаудай везет Ирму Бразайтите сюда — в Каунас, на предприятие художественных промыслов «Жильвитис».

—  Далеко ездить приходится? — спрашиваю.


— Не близко, — кивает она светлой головой, но в больших темных глазах девушки я не замечаю усталости или недовольства.

— Знаете, я с детства очень любила плетеные изделия. Подруга и посоветовала прийти сюда.

Четвертый год Ирма на «Жильвитисе». Приходят сюда из ПТУ № 52 Каунаса, где обучают профессии плетельщика. Ирма ПТУ не кончала. Просто пришла однажды на предприятие, стала ученицей Регины Си кушайте, у нее за три месяца научилась основам профессии.

—  Самое трудное? — повторяет мой вопрос Ирма. — Начинать изделие. Всегда волнуешься — как-то линия пойдет.

В девушке этой на первый взгляд странно соединились нежность и сила.

Она очень застенчива и молчалива. Но именно Ирме Бразайтите принадлежит идея создания цехового этнографического ансамбля. Ну в самом деле, где еще, как ни в этом цехе, где большинство работающих — молодежь, так хорошо работалось бы под звонкие, протяжные народные песни.

Издавна в Сувалькии из лозы и корня дерева плели посуду. Издавна блестящая эта поверхность с мелким геометрическим узором создавалась под песню. Так веселей, интереснее, даже легче, наверное. И на «Жильвитисе» загорелись идеей многие, но… у предприятия не нашлось денег, чтобы сшить девушкам национальные костюмы, без которых, уж конечно, ни один этнографический ансамбль выступать не сможет. И тогда девушки на свои деньги купили ткани, сами сшили костюмы и стали собираться в цеховой комнате отдыха на репетиции — так возник этот ансамбль, собирающий теперь на свои выступления людей со всего предприятия.

Все это Ирма рассказывает мне своим тихим, мелодичным голосом, ни на минуту не прерывая работы.

Болванка — тяжелая деревянная заготовка по форме будущего изделия — зажата между коленями. Переплетаются веточки-нитки, укладываются в древний литовский геометрический узор ломаных линий. Каждый ее крошечный отрезок, изгиб иногда меньше сантиметра длиной, большие сильные пальцы Ирмы поправляют, уминают, сдвигают острием тонкого металлического стержня так, что между рядами не остается ни малейшего зазора. Поворачивается болванка. Опять нажать, примять, поправить. И растет под руками сундучок-шкатулка. Перекрещиваются маленькими пучками тонкие побеги, и вся поверхность, как сеткой, покрывается ажуром сложного узора.

И вдруг понимаю — без этого единения нежности и силы, вначале так поразившего меня в Ирме, здесь, где плетут из лозы, просто нельзя работать.

Ведь тонкие побеги ракитника, гибкие, упругие, не ломаясь, сплетаются в любой узор, но всякий раз, словно протестуя против гнущей их чужой воли, все норовят выпрямиться. И опять человеческие руки гнут, изгибают, связывают. Нет, никак не справиться с этим сопротивлением материала рукам слабым. Ну а грубым рукам никогда не создать такое вот ювелирной красоты сувенирное блюдо: все — сгусток петель, лепестков, полукружий, кругов и зигзагов. Лоза прихотливо гнется в разные стороны, и ни один из последующих витков растущего круга не повторяет предыдущего.